Они даже не знают об этом
Если в моей жизни не происходит драматических событий, засыпаю я следующим образом: решив, что пора спать, закрываю глаза и сплю.
Мне знакома невозможность успокоиться, остановить поток эмоционально-окрашенных мыслей и переключиться на режим «отдых», но такая невозможность у меня всегда связана с конкретной причиной.
Часами не мочь заснуть просто так, без видимых причинно-следственных связей, в рамках житейского «почему-то не спится», это не обо мне.
Бессонница мне категорически противопоказана, поскольку если я не сплю, я думаю. И результатом раздумий могут быть столь противоречивые выводы, что лучше спать.
Вот на днях, например, я решила спать, но производственные мысли ненадолго задержали плавное погружение в сон. И этого ненадолго хватило, чтобы я последовательно начала вспоминать тех, кто умер, заразившись коронавирусом, в пандемию.
Конечно, первой в памяти возродилась Галина, о которой я неоднократно писала.
Далее в случайном порядке я вспомнила коллег и знакомых, которые не пережили мировой эпидемический катаклизм.
И когда я вспомнила всех, меня поразила одна мысль.
Сначала я подумала: «А ведь Галина не знает, что тут у нас происходит!».
Потом на месте ее имени появилось местоимение «все».
Все люди, жизнь которых преждевременно оборвалась из-за эпидемии, не имеют ни малейшего представления о том, что произошло вскоре после того, как рухнул занавес их жизни. По году рождения они должны были жить среди нас и сейчас, то есть так или иначе быть причастными ко всему происходящему.
И если бы вирус не вызвал в их телах необратимые изменения, сегодня они бы волновались по тем же поводам, что и мы.
Но для них – и в их сознании, и по факту – пандемия стала самым экстремальным событием. Она казалась самым беспрецедентным и самым убийственным из всех жизненных обстоятельств.
Ну, в самом деле, что мы могли представить страшнее?
Выход из почти безвыходного положения все связывали с ее окончанием, и каждый (каждый!) был убежден: победим вирус – заживем счастливей некуда.
И они, умирая в реанимациях, сокрушались о том, что не доживут до этого самого светлого дня в истории человечества – дня, когда коронавирусная тема станет неактуальной.
И вот она неактуальна.
Но счастливы ли мы? И мог ли представить кто-то из безвременно ушедших, как будет выглядеть это светлое будущее?
Однако я совершенно уверена: любой из них с огромной радостью вернулся бы в наши ряды. Любой и на любых условиях.
И любой из них сейчас с безграничным удовольствием переживал бы из-за того, из-за чего есть возможность переживать у нас.
Совершенно не важно, чью позицию разделяла бы Галина, и за кого бы она была (за тех, за этих, против всех, за всех). Главное – быть причастным к жизни.
Но она даже не знает, как мы тут живем после нее.
Про пандемию она знает (не про всю, а до того момента, как появилась вакцина, которую она очень ждала), а про все остальное – нет.
И сейчас нас разделяет не два года, а огромная историческая пропасть, как будто она умерла в XIX веке, а не в XXI…
Да, друзья, все мы с вами сделали такой гигантский шаг из прошлого в настоящее, что даже мне не спалось. И не столь важно, как вы этот шаг оцениваете и называете, главное – размах, отодвинувший близкое прошлое на недосягаемое расстояние.
Такие рывки происходят в истории нечасто. Делать их непросто, а зачастую болезненно, но если вам тяжело шагать такими семимильными шагами, вспоминайте тех, кто имел полное право быть в наших рядах, но покинул их в силу трагических обстоятельств.
И в заключении обращаю внимание всех читателей на следующий момент: я не обсуждаю характер событий.
Мой пост посвящен памяти тех, кто не пережил пандемию.
Их светлой памяти.
И счастью живых - счастью быть участниками жизни.
Мне знакома невозможность успокоиться, остановить поток эмоционально-окрашенных мыслей и переключиться на режим «отдых», но такая невозможность у меня всегда связана с конкретной причиной.
Часами не мочь заснуть просто так, без видимых причинно-следственных связей, в рамках житейского «почему-то не спится», это не обо мне.
Бессонница мне категорически противопоказана, поскольку если я не сплю, я думаю. И результатом раздумий могут быть столь противоречивые выводы, что лучше спать.
Вот на днях, например, я решила спать, но производственные мысли ненадолго задержали плавное погружение в сон. И этого ненадолго хватило, чтобы я последовательно начала вспоминать тех, кто умер, заразившись коронавирусом, в пандемию.
Конечно, первой в памяти возродилась Галина, о которой я неоднократно писала.
Далее в случайном порядке я вспомнила коллег и знакомых, которые не пережили мировой эпидемический катаклизм.
И когда я вспомнила всех, меня поразила одна мысль.
Сначала я подумала: «А ведь Галина не знает, что тут у нас происходит!».
Потом на месте ее имени появилось местоимение «все».
Все люди, жизнь которых преждевременно оборвалась из-за эпидемии, не имеют ни малейшего представления о том, что произошло вскоре после того, как рухнул занавес их жизни. По году рождения они должны были жить среди нас и сейчас, то есть так или иначе быть причастными ко всему происходящему.
И если бы вирус не вызвал в их телах необратимые изменения, сегодня они бы волновались по тем же поводам, что и мы.
Но для них – и в их сознании, и по факту – пандемия стала самым экстремальным событием. Она казалась самым беспрецедентным и самым убийственным из всех жизненных обстоятельств.
Ну, в самом деле, что мы могли представить страшнее?
Выход из почти безвыходного положения все связывали с ее окончанием, и каждый (каждый!) был убежден: победим вирус – заживем счастливей некуда.
И они, умирая в реанимациях, сокрушались о том, что не доживут до этого самого светлого дня в истории человечества – дня, когда коронавирусная тема станет неактуальной.
И вот она неактуальна.
Но счастливы ли мы? И мог ли представить кто-то из безвременно ушедших, как будет выглядеть это светлое будущее?
Однако я совершенно уверена: любой из них с огромной радостью вернулся бы в наши ряды. Любой и на любых условиях.
И любой из них сейчас с безграничным удовольствием переживал бы из-за того, из-за чего есть возможность переживать у нас.
Совершенно не важно, чью позицию разделяла бы Галина, и за кого бы она была (за тех, за этих, против всех, за всех). Главное – быть причастным к жизни.
Но она даже не знает, как мы тут живем после нее.
Про пандемию она знает (не про всю, а до того момента, как появилась вакцина, которую она очень ждала), а про все остальное – нет.
И сейчас нас разделяет не два года, а огромная историческая пропасть, как будто она умерла в XIX веке, а не в XXI…
Да, друзья, все мы с вами сделали такой гигантский шаг из прошлого в настоящее, что даже мне не спалось. И не столь важно, как вы этот шаг оцениваете и называете, главное – размах, отодвинувший близкое прошлое на недосягаемое расстояние.
Такие рывки происходят в истории нечасто. Делать их непросто, а зачастую болезненно, но если вам тяжело шагать такими семимильными шагами, вспоминайте тех, кто имел полное право быть в наших рядах, но покинул их в силу трагических обстоятельств.
И в заключении обращаю внимание всех читателей на следующий момент: я не обсуждаю характер событий.
Мой пост посвящен памяти тех, кто не пережил пандемию.
Их светлой памяти.
И счастью живых - счастью быть участниками жизни.